Маркус Вэлш: «С фильмом «Гуд бай, Ленин!» случались все неприятности, которые только можно представить»

Stereoigor снова отправился в столицу Германии и подготовил «берлинскую трилогию». Первое интервью данной серии — с немецким кинодокументалистом и фильм-мейкером Маркусом Вэлшем, который также являлся одним из ассистентов режиссёра знаменитой кинокартины «Гуд бай, Ленин!». Кинематографист рассказал Игорю о конспиративных квартирах Штази и сквотах, первом и последнем космонавте ГДР, композиторе Янне Тьерсене, Нью-Йорке 9/11, танках на улицах Берлина и почему фильма «Гуд бай, Ленин!» могло вообще не быть

Мы встречаемся с Маркусом в берлинском районе Пренцлауэр-Берг на террасе возле кинотеатра Friedrichshain, построенного в 20-е годы прошлого века. Вечереет. Он указывает на группу официально одетых людей неподалёку (очевидно, начинается какое-то мероприятие) у входа в кинотеатр: «Вот, смотри — тут все ключевые документалисты ещё времён ГДР, можно сказать, легенды». И, добродушно посмеиваясь, добавляет: «С некоторыми я вижусь примерно раз в 10 лет». Мы усаживаемся за столиком на террасе с видом на расположенную рядом на Александерплатц Берлинскую телебашню и заказываем пиво.

АУДИО-версия интервью:

Stereoigor: Маркус, спасибо, что согласился на эту встречу. У тебя за плечами множество кинопроектов, но, кажется, участие в съёмках «Гуд бай, Ленин!» стало твоей первой работой в кино?

Маркус Вэлш: — Да и нет. Но, наверное, это первый настолько известный фильм, в создании которого я принимал участие. Знаешь, я как-то работал в Албании. И когда там кто-то говорил: «вот этот парень был в съёмочной группе «Гуд бай, Ленин!», то тут же человек 10 прямо на улице могли остановиться и слушать тебя, открыв рот. Это то, чего я никак не мог ожидать — что кинокартина окажется настолько успешной. Хочу сразу внести ясность: я был вторым ассистентом режиссёра фильма. То есть занимался недельным планированием, компьютерными работами и так далее. Так что я не самая важная персона в этом проекте. Но благодаря ему очень многое для себя выяснил, что здо́рово. Это было действительно потрясающее время, потому что случился настоящий прорыв. Это и про дизайн, и нашу новейшую историю и воссоединение Германии, и фэшн.

Повторю, никто не мог даже ожидать, что фильм окажется настолько успешным в мире. Были дни, когда было неясно, как вообще всё это вытерпеть: у нас происходили все возможные неприятности, которые только можно себе представить. Фильм снимался об историческом периоде с 1989 года по 1990, и действия там происходят в тёплое время. Съёмки проводились в конце сентября — и тут как раз начались затяжные, непрекращающиеся дожди. Как оказалось, в истории метеонаблюдений в Берлине это был самый дождливый период с 1903 года.

Из-за этого мы не могли снимать. Это была катастрофа. Летнее настроение улетучивалось, и люди просто сходили с ума. У меня появилось отдельная специальная задача: мы договорились с гидрометеорологической службой и специальный человек оттуда, с которым я созванивался, по телефону указывал мне места, где, вероятно, будет солнце, и не будет дождя. Туда мы и ехали снимать. Это, с одной стороны, было как в детском саду, с другой — просто адски. В конце концов, нам приходилось просто искать сухие места, где мы могли поснимать хотя бы час. Что практически полностью подорвало наш план по локациям съёмок. Это первое.

Второе — в фильме есть знаменитая сцена, когда вертолёт пролетает по Карл-Маркс-алли над домами в Восточном Берлине. С вертолётом у нас тоже случилась неприятность. Я не знаю, было ли это в немецких новостях, но разрешение на съёмку вертолёта в городе нам было выдано всего на один день. Нам ради этого дня пришлось полностью изменить вид половины Берлина, которая попадала в кадр. Съёмки производились в 2001 году, при этом изображались события, которые происходили лет за 10 до этого. Следовало закрывать массу «новых» объектов в городе — рекламу, которая была повсюду, и которую нужно было спрятать. У нас ушло 5 дней на подготовку, чтобы всё это замаскировать. Разрешение на вертолётную съёмку, повторю, мы получили на один день.

В то же время разыгрался ураган, который просто смёл все наши приготовления. С очень большим старанием нам удалось добиться разрешения ещё на день съёмки. Но в тот день случилась другая неприятность — уже с вертолётом.

 

А с вертолётом что случилось?

— Он не смог вылететь. У нас была договорённость об использовании старого советского вертолёта. Я как раз был рядом с продюсером, когда это стало известно, и увидел его лицо в этот момент — оно стало белым. Абсолютно белым. Он понимал, что его большой проект в этот момент просто умирает. С этими русскими вертолётчиками пытались как-то поговорить — но они просто ответили, что не смогут вылететь.

Продюсер позвонил в Гейдельберг, что примерно в 600 от Берлина, где был частный вертолёт, который к нам смог прилететь. Это оказалась у нас самой затратной частью. Вертолёт оказался слишком маленьким по сравнению с памятником Ленину, который он якобы перевозил — в действительности же нет, всё это потом мы уже сделали в пост-продакшне. Так что всё, что ты видишь в сцене с монументом — кинематографическая хитрость.

(смеётся)

Пришлось использовать этот маленький частный вертолёт, который сопровождали 7 камер. И «голова Ленина» — в действительности, это не часть памятника, а нечто другое. Если приглядеться в фильме, то это может быть заметно. Я сам, конечно, не люблю, когда какой-то кино-умник разъясняет, что в фильме снято «всё не так» и выискивает сотни ошибок — но в нашем случае их немного. Хотя прошло всего 10 лет [между событиями и их экранизацией], но, как оказалось, было нелегко найти, например, все эти старые продукты. У нас была потрясающая команда — лучшую, из тех что была во времена ГДР — но, например, там есть неточность с полиэтиленовыми пакетами, которые тогда ещё не использовались. Обсуждалась даже униформа, в которую были одеты сотрудники Народной полиции Германской демократической республики во время показанных в фильме событий.

Самая известная так называемая «ошибка» в «Гуд бай, Ленин!» — это, конечно, футболка «Матрица» на одном из героев. Фильма, который вышел после 90-х. Самое забавное — на самом деле это была такая скрытая шутка от режиссёра — немного поиграться с историческими фактами, учитывая, что все знали, что этот фильм появится позднее.

Это такое подтрунивание над реальностью — как ты помнишь, этот парень потом принимал участие в создании фейковых новостей для мамы главного героя. Что по-прежнему смешно и в наши дни. Это, наверное, самая главная шутка в «Гуд бай, Ленин!». Как в те времена, когда какие-то выдуманные новости несли в себе позитивный смысл.

Режиссёр придумал эту шутку с футболкой — герой фильма настолько креативен, что он как бы изобрёл собственную «матрицу». Это — цитата. Но, разумеется, все ботаны заметили в фильме футболку «Матрицы» в 90-х.

В фильме вообще полно других кино-шуток — даже сама сцена с «головой Ленина» — это аллюзия на сцену из фильма «Дольче Вита» Феллини, который все знают. Там вертолёт перевозит статую Христа. В Западном мире ты переносишь Иисуса, в Восточном — говоришь «гуд бай» Ленину.

Режиссёр намеренно сделал такой как бы «ляп»?

— Ну конечно! Это было сделано ради «ха-ха» — и когда всерьёз начинали говорить, что, мол, вот тут у вас неточность — ты просто отвечал: «Простите, ребята, но… принимайте подачу!».

 

О Зигмунде Йене — первом и единственном лётчике-космонавте ГДР — я узнал ещё в детстве из старой красочной книжки о советско-немецкой дружбе-freundschaft. «Первый немец в космосе» лично хоть и не появляется в фильме «Гуд бай, Ленин», но остроумно и деликатно в нём упоминается. Расскажи, правда ли были попытки привлечь его в картину, и он не согласился?

— Мы долго занимались этим вопросом, пытаясь убедить его сняться, вели переговоры с его семьёй. Он сразу внятно ответил нам отказом, что было по-своему круто, потому что у него хватило духу прямо сказать «нет».

Позднее из интервью Йена я узнал, что он посмотрел фильм «Гуд бай, Ленин!», и он ему очень понравился. Я думаю, Зигмунд Йен один из тех людей, которые по-прежнему считают, что это была хорошая идея с коммунизмом, а её просто плохо воплотили. Другие возразят, что это изначально было плохой идеей, ведь ты не можешь из плохой идеи сделать что-то хорошее. Но его, наверное, можно понять— в смысле, он тоже был некоторой частью этой системы.

Вольфганг Беккер, режиссёр фильма, очень умно это обыграл. Фильм оказался успешен в Германии — поскольку он подал это в позитивном свете, в виде позитивной трагикомедии о ГДР.

Он ничего не критикует. В этом есть огромный потенциал для идентификации — ты это можешь лучше объяснить, чем я, ведь я вырос на Западе, так что вам, наверное, виднее, почему этот фильм оказался настолько популярен в пост-социалистических странах.

Оригинальный реквизит со съёмок фильма «Гуд бай, Ленин» — 100-марковая «купюра» банка ГДР — и первый промо-флаер фильма. (фото — Stereoigor)

Артефакты любезно предоставлены Маркусом Вэлшем

Хочу заметить, что фильм вышел как нельзя вовремя. Сценарий был написан за 7 лет до съёмок. Представь, 7 лет он ждал, чтобы его экранизировали. Наверное, со сценаристом стоило бы сделать даже отдельное интервью.

«Гуд бай, Ленин!» появился в очень правильное время – я имею в виду, что это было время перемен: 2001 год. Расскажу о, наверное, самом ошеломительном моменте во время работы над фильмом. Мы были на съёмочной площадке на Карл-Маркс-штрассе.

Мы стояли возле кэттеринга, и, помню, кто-то сказал: «Этого просто не может быть!». У нас не было картинки, но это было интервью в прямом эфире с архитектором башен-близнецов в Нью-Йорке, которые в тот момент рушились. Мы не понимали, как такое вообще может быть. Это было словно в кино, в котором ты снимаешься.

Тогда мы включили радиоинтервью с архитектором башен-близнецов — сразу после того как в здание врезался первый самолёт — и он объяснял, что башня не может обрушиться. У нас в команде были люди из США, они беспокоились о своих друзьях, плакали — и нам пришлось, в конце-концов, в этот день отменить съёмку. После этого мы возвращались по домам — и на улицах Берлина мы увидели танки. Танки. В Берлине. Прямо на улице — напротив американского посольства. Мы разошлись по домам, не представляя, чего ждать завтра.

 

Это были танки Бундесвера?

— Да, их выставили для дополнительной охраны посольства. Это выглядело очень странным. И в тот момент было ощущение, что начитается что-то новое. И это новое началось. 21-ый век.

 

Чем для тебя, человека, выросшего в ФРГ, было принимать участие в создании такой «улучшенной версии ГДР»?

— Если есть хорошая голова на плечах, то хорошие люди притянутся. Благодаря режиссёру Вольфгану Беккеру — мозгу этого фильма, благодаря ему, всей команде и потрясающему сценарию, который удалось воплотить жизнь — я воспринимаю возможность работать с такими людьми за честь. Съёмочная группа смогла соединить воедино множество разных вещей. Это касается даже работы с детьми. Извини снова за кинематографические подробности — но проводился кастинг детей на роли в фильме, на него пришло около тысячи родителей с детьми. Из них выбрали трёх, наиболее подходящих для этого фильма.

Возвращаясь к твоему вопросу — для меня это было возможностью сразу заниматься кино на высокопрофессиональном уровне. И предоставленной режиссёром возможностью сделать всё максимально хорошо. У него удивительное чувство того, как всё связать воедино. Как и у всей команды — Лотар Холлер, например, отвечал за локации. Арт-директор – «родом» из ГДР. Хотя он старше меня, я думаю, у него была панк-идея для этого проекта — немного поиграться с исторической действительностью, но сделать это в хорошем смысле.

 

В Берлине я как-то побывал в необычном тюремной музее Министерства госбезопасности ГДР. Там всё очень напоминает Советский Союз.

— Ключевой момент прослеживается, если внимательно посмотреть парад и демонстрацию в 1989 году, 7 октября — в официальный день рождения государства ГДР. Тогда здесь был Горбачёв. Если пересмотреть тогдашнюю хронику и вглядеться в его лицо — на нём считывается: «Всё. Это конец».

Вопрос взаимоотношений между СССР и ГДР в последние годы существования этих государств — долгий и интересный. То, что до сих пор не даёт мне покоя — почему, мы, немцы, оказались привязаны к коммунистической идеологии больше, чем остальные страны? Почему именно ГДР была идеологически ближе всего к этой идее построения коммунизма? Совсем не так, как это было в Польше или в Чехословакии, где оппозиция была гораздо сильнее.

Один из моих ближайших и давних друзей — из Восточной Германии, писатель Марко Мартин, его отец был политическим узником в ГДР. Он как-то сказал мне: «Это нельзя воспринимать легкомысленно, этот вопрос требует очень глубокого изучения».

 

Маркус, но ведь не так уж всё и гладко было? В июне 1953 в Германии случилось, по сути, первое в «соцлагере» антикоммунистическое восстание – так называемый «мармеладный бунт».

— Да, в этом ты прав. Это имело место. Но государство просто массово высылало «неугодных» на Запад – и, таким образом, ГДР потеряла много хороших людей. Известный актёр Манфред Круг, например — после неприятностей, которые ему создавали, решил всё же покинуть страну. Он стал одним из наиболее известных актёров и на Западе.

 

Ты сам успел пройти через «железный занавес» и посетить ГДР?

— Я упустил такую возможность в последний момент. Наш класс должен был участвовать в официальной программе по обмену – это было после 1989 года — фактически ГДР уже не было. Я был в формально существующей ГДР, мой друг из Восточного Берлина пригласил меня в начале 1990 — но это случилось уже после падения стены, и ты мог просто взять паспорт и спокойно пройти.

Ты проходил через контрольно-пропускной пункт Tränenpalast («Траненпаласт»), видел по лицам офицеров-пограничников, что они проиграли эту игру. Они, конечно, всё ещё продолжали делать вид, что всё серьёзно, но было ясно: они проиграли.

Сохранённые до наших дней фрагменты инженерных сооружений Берлинской стены (фото — Stereoigor).

Фотографировать Стену — как «государственную границу ГДР» — было категорически запрещено, однако на некоторые снимки она всё же попала: молодожёны на балконе у родителей.

(фото — Stereoigor)

Так что ГДР, таким образом, официально всё ещё существовала. По обе стороны формальной границы всё уже было ясно, хотя вот только-только на некоторых станциях берлинского метро стояли ГДР-вские патрули с автоматами — на этих станциях нельзя было ни садиться в поезд, ни выходить из него, и их, как ты знаешь, называли «станции-призраки».

Другая важная вещь — это наступающие перемены в самом городе. Тогда стало появляться множество сквотов — люди просто бросали имущество и ехали на Запад в поисках более хорошей работы и лучшей жизни. В районе Шлиман-штрассе, в районе Бреслауберг стали появляться целые кварталы сквотов, мы называли это по аббревиатуре из название улиц LSD (Lychner-Schliemann-Dunker)

Соседи, какая-то бабушка могла рассказать, что вот, мол, у нас тут на третьем этаже есть брошенная квартира, которая месяца три пустует. Друзья могли такую, например, занять — то есть люди над всем этим брали верх. Это было самое анархистское время, что я видел в жизни. Это был рай.

 

Это всё происходило именно в Восточном Берлине?

— Да, и когда твои друзья занимались такого рода, скажем, не совсем законными вещами, в некоторых случаях они обнаруживали, что это были квартиры Штази — Министерства государственной безопасности Германской Демократической Республики. Там, в квартирах можно было найти специальное оборудования. Иногда в этих квартирах проводились секретные совещания их сотрудников.

Знаешь, как-то я разговаривал с одним украинским профессором и экспертом по правам человека — и он сказал, что задаётся вопросом, где такие спецслужбы были лучше — в ГДР или в Советском Союзе? Скорее всего, что всё-таки в ГДР. Я точно сейчас не скажу, сколько процентов населения работало на Штази, но их было очень много. Им как раз нужны были такие квартиры, поскольку таким людям, понятно, нельзя было официально открыто ходить на работу в их «учреждение».

Расскажу забавную историю — как-то я вызвал настройщика для фортепиано, мы разговорились. Он сказал что, поскольку постоянно ходил по разным квартирам, заметил такой трюк. Власти ГДР хотели всё держать под контролем — и потому самым ярым противникам власти давали квартиры. Это, как правило, были довольно известные, творческие люди. А вот уже вокруг такой квартиры обязательно были сотрудники Штази. То есть жил у себя в квартире какой-нибудь художник со свободными политическими взглядами, а вот его сосед сверху некто господин Мюллер или соседка слева некая фрау Шмидт работали на «фирму» — так ещё называли госбезопасность. Есть даже музыкальная группа такая — Die Firma. «Работать на фирму» означало быть сотрудником тайной полиции.

Таким образом, после падения стены здесь, например, в берлинском районе Бреслауберг оказалось много молодёжи, которая устраивала сквоты.

Я помню Берлин в те времена, когда всё было бесконтрольно. Сразу после ГДР Берлин оказался полностью распахнут. Можно было спокойно ходить, например, по крышам и запросто прямо там устраивать вечеринки.

 

Саундтрек к фильму «Гуд бай, Ленин!» написал Янн Тьерсен. Какова история его создания?

— Честно говоря, я не был вовлечён в этот процесс — как я сказал, я был вторым ассистентом режиссёра, и отвечал за решение других вопросов. Вольфганг Беккер — режиссёр — рассказал об истории создания музыки, и это можно найти отдельным треком на DVD с фильмом «Гуд бай, Ленин!».

Насколько я помню, композитор — Янн Тьерсен — вначале не был задействован в подготовке кинокартины, поскольку музыка не являлась частью концепции фильма. Что вполне нормально — вначале ты снимаешь кино, а потом работаешь над музыкой, которая тебе нужна.

По-моему, на Карл-Маркс-алли режиссёр фильма увидел афишу Янна Тьерсена. Он отправился на этот концерт, ему понравилось. Там Вольфганг Беккер познакомился с Тьерсеном, представился, рассказал, чем занимается и дал посмотреть кое-какие видеоматериалы. Тьерсен через какое-то время ответил, что согласен, и они приступили к работе. Причём это делалось уже на этапе пост-продакшна.

Режиссёр наверняка показывал ему рабочие материалы будущего фильма?

— Ну конечно, уже был черновой монтаж (в отличии от другой известной саундтрек-работы Тьерсена для фильма «Амели» — там, насколько мне известно, сначала была написана музыка, а уже потом делался фильм. Для «Гуд бай, Ленин!», была использована всего одна композиция из последнего на тот момент альбома Тьерсена. Вся остальная музыка была сочинена с нуля по кино-скетчу.

Он не использовал старый материал, как это делают — берут какой-нибудь фрагмент и разворачивают его до саундтрека.

Я не музыкальный эксперт, но я был очень удивлён, когда впервые увидел результат. Он привнёс своё, и это очень хорошо вписалось. Тут можно даже пофилософствовать на тему того, что тебе не нужно 100% непохожести для того, чтобы создавать искусство. Ты должен комбинировать некоторые элементы для открытия своего разума и воссоздания новой реальности или истории. И это очень хорошо проявлено в фильме «Гуд бай, Ленин!». Если попытаться снять документальный фильм о событиях 7 октября 1989 — то это будет совсем иное восприятие. Здесь же, спустя целое десятилетие после событий Тьерсен сочинил такую удивительно подошедшую музыку.

Одна из известных цитат режиссёра о фильме, что это как похороны социалистических времён. И людям в Германии такого рода похороны были нужны. Это прощание с тем временем.

Это хорошо сработало, несмотря на то, что не было исторической реконструкцией. Потрясающе, что ты создаёшь что-то «искусственное», чтобы покончить с этим.
На мой взгляд, это блестящая идея — помимо, конечно, отличной игры актёров и музыки.

По поводу музыки, скажу тебе честно, моей первой реакцией было: «Что?!? Какого чёрта?!? Как в немецкий фильм вообще попала французская музыка?!?» Но потом я понял — это самый лучший подарок, который французы могли нам дать: такого рода меланхоличную, нежную музыку, а не «решительную немецкую» для иллюстрации нашей истории. Хотя ТьерсЭна много связывает с традиционным французским звучанием — французским шансоном, мюзет — это получилось совсем нетрадиционная музыка. Пожалуй, я не знаю никого из немецких композиторов, кто бы лучше справился с такой задачей.

 

Этот фильм можно рассматривать как примирение Восточной и Западной Германий?

— Знаешь, я в этом случае могу говорить только о своём видении, я же не режиссёр и не могу прямо транслировать какой-то внутренний замысел. По моему личному мнению, это дало большой шанс расслабиться, выдохнуть. Это как трагедия и хорошая комедия. Ты по-доброму смеёшься над чем-то и обретаешь покой, словно преодолеваешь травму. Это произошло уже сколько лет назад, 20-25. Даже почти 30! О, чёрт, ты уже такой старый!
(смеётся)

Когда эти события — падение стены — случились, я был в небольшом городке в Западной Германии — мы с друзьями увидели эти новости и просто не поверили: «Этого не может быть. Это что, съёмки нового Шоу Трумэна? В Голливуде, конечно, талантливые люди, но, может кто-то сейчас делает это ещё круче». В каком-то смысле и «Гуд бай, Ленин!» ведь тоже отсылает к фильму «Шоу Трумэна».

 

После этого фильма твоя жизнь продолжает быть неразрывна связана с кинематографом, в том числе исторически-документальным. Ты также сейчас продолжаешь интересоваться с событиями в Украине — с чем связан этот интерес?

— Это не «продолжение интереса», это шок для меня. Я следил за Майданом, узнавая о происходящих там событиях из новостей. Я всегда скептически отношусь к тому, насколько правдоподобно немецкие СМИ освещают или интерпретируют те или иные события. В частности, некоторые упоминания о том, что в Киеве собираются «одни фашисты» я воспринимал как неприкрытые пропагандистские заявления.

 

Каково тебе, жителю Германии, было узнать о «фашистах в центре Киева»?

— Это абсурд. Полнейший абсурд. Так случилось, что история Украины и история Германии пересеклись в самый драматический период прошлого века — я имею в виду с 1941 по 1945 годы. Но обвинять людей, которые захотели изменений к лучшему в собственной стране — это безумие, это как плохой комикс. Но это плохой комикс получил жизнь.

В одной из многочисленных статей, что я на эту тем читал, известный историк Тимоти Снайдер утверждает что российская пропаганда лучше всего работает внутри России и на Востоке Украины, затем — в Германии, и уже потом в остальных странах Европы. В Москве хорошо понимают, как вести подобные игры. Меня возмутило, что нас пытаются попросту одурачить и всё пошатнуть, поэтому я стал вникать в эту ситуацию. До этого момента у меня не было друзей из Украины. Я стал встречаться с людьми из Украины, которые устраивали здесь панели и открытые дискуссии. Сюда приезжали такие люди, как Жадан, Андрухович. Впервые я попал на литературные чтения Андруховича в одном из кафе в Польше. Он хорошо говорит также на польском и на немецком. Его возмущала реакция поляков. Я был впечатлён его выступлением и подумал, что ещё больше он должен быть возмущён реакцией немцев, которые могли бы как минимум выразить солидарность. Это было в 2014 году.

Я стал больше узнавать о происходящем и осознал, насколько уязвима в тот момент была немецкая аудитория. Позднее немецкие СМИ хорошо делали свою работу, но в тот момент у них не было постоянных корреспондентов в Киеве, поэтому для освещения событий на Майдане они кого-то нанимали прямо там. Это привело к тому, что они, к несчастью, несколько «упустили след».

 

Я знаю, что как минимум один из твоих текущих проектов связан с Украиной. Можешь об этом рассказать?

— Я познакомился с Юрием Гуржи, фронтменом берлинской группы RotFront. Он родом из Харькова, и Гуржи познакомил меня с украинскими исполнителями — с Сергеем Жаданом и его “Sobaki v Kosmose”. Я был наивен и сразу решил — почему бы не поехать с ними на Донбасс и не снять это. Мы встретились в Мариуполе, оттуда поехали в Харьков и затем по другим пост-советским городам. Это было потрясающе. Ты никогда не узнаешь из западных новостей, как люди думают, что они ощущают, что и как они обсуждают. Я думаю, Жадан сделал потрясающую работу по интеграции этих людей в современные исторические процессы — посредством музыки и литературы. С этими панк-концертами можно ощутить гораздо больше жизни, чем тут, на Западе.

Музыка — это отдельная история, но литература и мессаджи, которые писатели могут нести своим читателям, мне кажется, гораздо важнее и влиятельнее в пост-советских странах, нежели в Западных.

Я чётко ощутил это на литературных чтениях — особенно, чтениях поэтических — что у нас тут на, скажем так, пресыщенном Западе такого не увидишь.

 

Так о чём фильм, о концертах?

— Два фильма. Один — по прежнему в работе, и мы пока не знаем как его завершить. Он как раз об этой, скажем так, «поездке на Донбасс». О важности того, что можно сделать для этих городов, для молодого поколения и культуры. Я следовал со своей камерой за Жаданом — запечатлев, как обсуждается происходящее и как зарождается нечто новое. Например, я был впечатлён Мариуполем — это современный город с металлургическим производством, и это похоже на Германию с её металлургической промышленностью за 10 лет до кризиса — и важно, что рабочие думают и делают, чтобы увязать всё вместе. Это просто футуристка. Я отдельно записал, как это всё звучит. Мне нравится даже, какой запах у этого всего. Для меня это как нечто космическое — что гораздо внушительнее обычных машин и механизмов.

 

Может быть это странный вопрос… Ты не увидел некого сходства между Мариуполем и ГДР?

— Конечно. Возможно, если ты спросишь сейчас кого-то, кто вырос в ГДР, картинка получится ещё яснее, но первое что я увидел, конечно, это отпечаток советской истории. Но есть что-то ещё. Например, после воссоединения Германии нечто подобное с деньгами было и тут: что-то приходит в упадок и разрушается, а что-то, на его месте, возникает новое.

Ты наверное видишь её больше параллелей — меня они очаровывают. Я тебе покажу три большие книги, которые оказались среди наиболее успешных и популярных на последней книжной ярмарке в Лейпциге. О чём они? Они разбирают пост-советские вопросы. В Германии. И это не о ГДР. А именно о советском периоде. Почему они настолько популярны? Потому что люди хотят понять, что же на самом деле произошло. И почему советское прошлое, с которым, казалось бы, покончено, по-прежнему вызывает такие проблемы в современном мире.

 

А второй фильм?

— Ещё один фильм, который мы как раз закончили в этом году — «Der Chronist»/ «Летописец». Он касается более раннего периода истории. Я разыскал одного пожилого человека, который в советские времена налаживал контакт между Германией и Украиной — до того, как пала Берлинская стена. На юго-западе ФРГ на своей фабрике в небольшом промышленном городке, что неподалёку от границы со Швейцарией, он нашёл коробку с документами нацистского периода: полторы тысячи «личных дел» узников со всей Европы, которые были направлены на принудительные работы на предприятия Германии. Бо́льшая часть этих людей была из Украины и Польши. Он пытался связаться с ними при помощи писем, но КГБ СССР их не пропускал.

В 1989 году, при Горбачёве, ему повезло: КГБ наконец-то позволил связаться с бывшими узниками. Один из журналистов в Полтаве ответил на такое письмо. Он начал добиваться компенсаций для остарбайтеров III рейха. Он получил много наград, однако мало кто о нём знает. Его имя — Вильям Вайбель, и мы сделали фильм о его удивительной истории и о поездках в Украину.

Я понимаю, что это не имеет прямого отношения к текущей ситуации в Украине, однако я считаю, что пришло время вскрывать больше историй, которые связывают Украину с Европой и с нашим общим прошлым. В ходе расследования мы выявили, что швейцарские компании сотрудничали с нацистским режимом, и даже имелось представительство в Киеве. Мы добились интервью и вынудили их дать ответы на вопросы об этой истории.

Я полагаю, что люди, которые намереваются обсуждать сейчас различные исторические перспективы должны вынести что-то из истории Вилли Вайбеля. Чтобы сберечь Европу, мы должны это знать.

Маркус Вэлш на премьере фильма «Der Chronist» 26 октября 2018.

Рабочие моменты съёмок 

АУДИО-версия интервью с Маркусом Вэлшем:

Слушайте также Stereoigor DJ-miks aus Berlin (2018)

Поделиться: